|
Поляки сражаются самоотверженно «За Вашу и нашу свободу» не только в Польше, начиная с самого Костюшко — героя борьбы за независимость северо-американских штатов. Сражаются упорно — от победы к победе за пределами Польши и от поражения к поражению на польской земле. А при этом их не ослепляет ненависть, не сжигает горечь, не сламывает поражение. Ибо это «За Вашу и нашу...» отражает широту их мысли и глубину их чувства, когда польская свобода видится как часть общего дела. Поэтому польский патриотизм в романтические времена обретает облик польского мессианства.
Так кичливость ли это или свободолюбие, непокорность чувства собственного достоинства, гордость своей историей, культурой, государственной традицией, а в конечном итоге — неслом-ленность национального духа и его устремленность к всеобщности — человеческой и человечной? Пушкин выступает как подданный своего государя. Пишет так, как должен был писать поэт-патриот своего времени и своей страны. Мы же с перспективы, которую дает двухтысячелетие христианства и связанная с ним европейская цивилизация, имеем возможность установить подлинные пропорции «своего» и «чужого», а устанавливая их, способствовать адекватному пониманию поляков, а тем самым — и самих себя.
Истина наднациональна, ибо одна и едина для всего человечества. Постигая ее, наука выходит за свои академические пределы, способствует взаимопониманию, а тем самым — сближению народов. Польша не только внешняя, но и внутренняя составляющая российской истории. Поэтому-то для нас постижение польскости — это и более глубокое понимание русскости. После 1795 г. значительная часть поляков, лишенных Польши, оказалась в границах России. Тем самым бытие нации оказалось включенным в систему координат иного типа государства. Условия и условности, создаваемые самими поляками, сменились условиями и условностями, создаваемыми помимо них для них.
Военные победы, силовые нажимы и бесцеремонное вмешательство во внутреннюю жизнь Речи Посполитой — то, что со времен Петра I приносило мгновенные результаты, выработало убеждение, что такого рода действия и приемы будут результативны также и на длительный срок в совершенно иной сфере — в системе управления захваченными польскими территориями и подчинения поляков совершенно иной по своему типу государственности. Главный и живучий (ибо продолжавшийся вплоть до Первой мировой войны, а затем и во времена «реального социализма») просчет заключался в том, что не учитывался менталитет поляков. Их можно было победить в войне, но невозможно покорить.
Они не поддавались нажиму не только духовно, но и характерологически. Насилие не подавляло, а распаляло их духовное упорство и провоцировало их физическое сопротивление. Их нельзя было интегрировать в другой круг культуры, ассимилировать идейно, а тем более — конфессионально, ибо за ними стояла не только богатая история самостоятельного и притом великодержавного существования в геополитическом пространстве Запада, не только особая и общепризнанная, роль его форпоста и одновременно восточного авангарда католической церкви и латинской культуры, но и особая; собственными усилиями созданная, а затем (в соответствии с закономерностями обратной связи) воспроизводящая, питающая и развивающая нацию, ее самосознание и ментальность система шляхетской демократии». При всех ее плюсах; и минусах она являла собой такой феномен государственного устройства и стиля правления, где национальная. гордость сословной общности была неразрывно связана с индивидуальным чувством собственного достоинства.
|
